IrkutskMedia, 6 ноября. Василий Бейнарович — врач-психиатр и психотерапевт из Москвы, автор популярного в жанре тру-крайм проекта "Фауст 21 века". Специалист уже более 13 лет изучает феномен маньяков и серийных убийц. В ноябре в рамках тура по городам он приезжает в Иркутск с лекцией "Как не воспитать серийного убийцу" (18+) — и это особенно интересный повод для разговора, ведь именно Иркутская область десятилетиями ассоциируется с громкими криминальными именами — чего только стоят ангарский маньяк или "академовские молоточники". Наш регион постоянно фигурирует в сводках как один из неблагополучных по совершаемым злодеяниям. Мы решили не упустить шанс и поговорили с Василием о том, что на самом деле стоит за преступными историями, почему статистика важнее заголовков и как среда, семья и общество формируют людей, которых мы потом называем монстрами.
— Василий, Иркутская область уже долгие годы характеризуется как один из самых криминогенных регионов страны. С чем, на ваш взгляд, связано такое положение: с менталитетом, географией или социально-экономическими условиями?
— Если говорить об Иркутской области, то здесь важно правильно понимать статистику. По итогам 2023 года регион занимал 55-е место в рейтинге преступности среди субъектов России, а по итогам 2024-го — уже 56-е. То есть в данном случае мы видим скорее улучшение показателей, а не ухудшение ситуации.
И в целом по стране наблюдается похожая тенденция: преступность снижается во многих регионах. Но здесь я бы хотел обратить внимание на одну вещь. Когда мы говорим о преступности в регионе, мы говорим обо всех преступлениях, а не только о тех, которые попадают в громкие заголовки. Серийные убийцы, маньяки — это очень небольшая часть общей картины. Нельзя судить об уровне преступности в регионе по нескольким резонансным делам, какими бы страшными они ни были. Для этого существует статистика, которая учитывает совершенно разные виды преступлений.
Поэтому, если говорить об Иркутской области, я бы не стал утверждать, что она становится опаснее только потому, что с ней связано большое количество известных криминальных историй. Нужно смотреть на реальные цифры и на то, как они меняются со временем.
— В своих лекциях и исследованиях вы часто говорите о "среде, которая формирует". Применима ли эта логика к целым регионам, и можно ли сказать, что Иркутская область в срезе десятилетий воспроизводит определённый тип личности?
— Я бы вообще не стал говорить о психическом состоянии региона. Регион — это не человек, ему нельзя поставить диагноз. Это люди, которые в нём живут, власть, которая отвечает за условия их жизни, культура, архитектура, природа, привычки, образ жизни. Всё это и формирует место, в котором мы живём. Поэтому здесь речь скорее о социологии, чем о психологии.
Мы можем изучать статистику преступлений, смотреть, как она меняется, какие преступления становятся более распространёнными, какие способы выбирают преступники. Даже в таких частных вещах, как способы избавления от тела, можно увидеть определённые закономерности.
И вообще, мне кажется, одна из важнейших вещей, которую нужно понимать о преступнике — это то, что он не появляется в вакууме. Он формируется в конкретной среде, в конкретной стране и в конкретное время. И если внимательно изучить его биографию, можно многое узнать о проблемах общества, в котором он вырос.
Преступность ведь не существует отдельно от общества. Иногда преступники пользуются пробелами в законодательстве, иногда реагируют на глобальные изменения в общественной системе.
Посмотрите, как изменился сам характер преступлений. Раньше среди наиболее распространённых были уличные грабежи, кражи, нападения. Сегодня огромная часть преступной активности переместилась в интернет и телефонное мошенничество. Люди научились зарабатывать на обмане других, причём зачастую гораздо больше, чем можно заработать на обычном уличном ограблении.
Преступность никуда не исчезла. Она просто меняется вместе с обществом и перемещается туда, где преступнику проще заработать и где он считает риски ниже.
— Что в первую очередь нужно менять, чтобы разорвать этот цикл: систему профилактики, работу правоохранительных органов или глубинные общественные установки? Вы часто упоминаете семью как базу становления личности, получается, влиять нужно в первую очередь на взрослых — но как?
— Мне кажется, главная ошибка в том, что после каждой трагедии мы пытаемся найти что-то одно, что можно быстро изменить, и назначить кого-то виноватым. Происходит очередная стрельба в школе — и сразу звучит: давайте уволим охрану, усилим контроль, поставим ещё один замок. Но разве одна эта мера решит проблему? Не бывает так, что можно изменить один элемент системы и получить гарантированный результат. Здесь нужен комплексный подход.
Начинать, безусловно, нужно с семьи. Именно там ребёнок впервые узнаёт, как устроены отношения между людьми, как решаются конфликты, что такое уважение и где проходят границы допустимого.
Если ребёнок постоянно видит, как отец избивает мать, он может усвоить, что насилие — это нормальный способ решать проблемы. Что агрессия означает силу, а тот, кто сильнее физически, имеет право диктовать свои условия. И потом мы удивляемся, откуда в обществе столько агрессии.
Но семья — это только одна часть проблемы.
Есть ещё система образования. Бывает, что ребёнок годами демонстрирует тревожное поведение, конфликтует с окружающими, становится замкнутым или, наоборот, агрессивным. И здесь очень важно, чтобы взрослые не просто отмахивались от него, а пытались понять, что происходит. Почему никто не заметил проблему раньше? Почему никто не поговорил с родителями, не обратился к специалистам, не попытался разобраться?
Есть и вопрос пенитенциарной системы. Мы должны думать о том, что происходит с человеком после освобождения, как он возвращается в общество, какие у него есть возможности начать нормальную жизнь. При этом я не говорю, что любого преступника нужно просто вылечить и выпустить на свободу. Есть преступления, при которых необходимы совершенно другие меры защиты общества.
Но в целом мы должны перестать думать, что насилие можно победить ещё большим насилием. Проблема гораздо сложнее. И решать её нужно одновременно на уровне семьи, образования, государства и общества в целом.
— С учётом развития ДНК-экспертизы, систем распознавания лиц и глобального доступа к информации, не кажется ли вам, что классический серийный убийца вроде Чикатило уходит в прошлое, уступая место преступникам нового типа, которых технологии, наоборот, делают неуловимыми?
— Мне кажется, со временем серийных убийц действительно может становиться меньше. Современные технологии позволяют быстрее выявлять подозреваемых, сопоставлять данные, находить преступников и задерживать их ещё до того, как они успеют совершить новые преступления.
Но я бы не стал говорить, что проблема просто исчезнет. Преступники тоже адаптируются. Они живут в том же технологическом мире и учатся использовать его возможности в своих целях. Здесь важно понимать одну вещь: камеры, системы распознавания лиц и другие средства наблюдения помогают обнаруживать преступления, но сами по себе они не устраняют причины, по которым человек хочет совершить насилие.
Допустим, человек собирается совершить сексуализированное насилие и понимает, что его могут опознать по камерам. Камера способна повысить риск разоблачения, но она не решает психологическую проблему, которая стоит за его поведением. Поэтому нельзя рассчитывать исключительно на технические средства — нужно заниматься и профилактикой, и выявлением людей, которые могут представлять опасность.
При этом технологии будут развиваться с обеих сторон. Появляются новые способы обходить системы наблюдения, скрывать личность и вмешиваться в работу цифровых сервисов. То, что вчера казалось надёжной защитой, завтра может оказаться уязвимым.
Поэтому я думаю, что будущее борьбы с преступностью — это не какая-то одна волшебная технология. Это постоянное соревнование между возможностями правоохранительных органов, развитием криминалистики и попытками преступников адаптироваться.
Как говорится, технологии идут вперёд — и преступность тоже не стоит на месте.
Продолжение интервью с Василием Бейнаровичем по ссылке.
